Мертвое и смерть как условие индивидуации

Полный текст статьи опубликован в научно-практическом журнале "Юнгианский анализ".

Заражение мертвым

Бесчисленные бинарные оппозиции вторичны по сравнению с полюсами живое - мертвое и производны от них. «Есть люди типа жив и люди типа помер» (Б. Гребенщиков) и только потом все прочие. Как писали философы и религиозные мыслители «все, что исходит из ничего наделено само по себе стремлением к ничто» (Аквинский, Цит. По Маритен, 1994, с. 42) и вместе с этим «только она [смерть], т.е. мысль о ней, выносит в такую область мысли, где полная свобода и радость (Толстой, 1900, с. 254).

О своей смерти определенно можно сказать лишь то, что когда мы в ней, мы не в себе. Эго и смерть несовместимы, эгоистическая установка к смерти всегда негативна. В силу инстинкта самосохранения все связанное со смертью вызывает страх, отвращение и брезгливость: от гниения и трупного запаха до остриженных ногтей и волос. Даже после того, как В. Штекель, С. Шпильрейн, К. Юнг и З. Фрейд описали общечеловеческое, а может и биологическое влечение к смерти, суицидальное поведение расценивается как перверсия и связывается с пограничностью.

То, что Э. Фромм написал о некрофилии Гитлера или в далекой Гайане инициировали смерть тысяч сектантов воспринималось как чужое сумасшествие. Но когда в 90-х мэр Москвы встретился с Секо Асахарой - лидером запрещенной ныне в России сектой убийц, а избранный российским народом президент пообещал нам открытые двери в Рай это уже про торжество некрофильских культов в нашем доме.

Немного истории

Тысячу лет до нашей эры на территории нынешней Италии практиковали следующую изощренную пытку: живого человека и мертвеца привязывали друг к другу лицом к лицу, рот ко рту, конечность к конечности и прикованного к разлагающемуся трупу оставляли гнить. После того, как разница поверхностей живого и мертвого тела начинала исчезать, их разъединяли. Предполагалось, что связь с трупом наполняет человека смертью изнутри, а видимым подтверждением этого был некроз поверхностных тканей (Brunschwig, 1963, с. 171).

Исторически за описанной пыткой закрепилась эмблема Nupta Contagioso с изображением женщины, привязанной к больному сифилисом. Nupta Contagioso или Nupta Cadavera буквально означает брак с больными или с «мертвой невестой» (Negarestani, 2008, с. 130 ). Аристотель приравнивал эту пытку к страданиям души, привязанной к телу:

«…мы наказаны так же, как те, кто однажды, когда-то давно попали в руки этрусских грабителей и были замучены с искусно продуманной жестокостью; их живые тела [corpora viva], были связаны с мертвыми так точно, как это только возможно, одно против другого: так что наши души, привязанные к нашим телам ―как эти живые, прикованные к мертвым» (цит по: Negarestani, 2008, с. 132 ).

Образ этой пытки выражает символическую реальность, известную у алхимиков как стадия нигредо, самый сложный этап терапии когда приходится иметь дело с последствиями психологических травм, насилия, убийственного контроля, отчуждения от «плохого» не вполне живого тела со всеми психосоматическими явлениями и парасуицидальным поведением. Многие новые и старые сказки обращают к теме промежуточности между жизнью и смертью, человеческим и недочеловеческим. Такова, например, современная киносказка - ремейк «Почти человек» про японского Пиноккио (реж. Такаси Накамура, 2002). Здесь рассказывается про то, как изобретатель сделал деревянного робота Пальме, чтоб тот ухаживал за больной дочкой. Но девочка умирает, изобретателя убивают, а деревянный человек Пальме, отправляется в долгое путешествие по умирающей планете, надеясь в конце пути стать человеком.

В серии «Моя первая книжка» для детей от 3-х лет изданы истории Барбары Кантини про девочку-зомби Мортину. Ужасно уморительные и страшно захватывающие приключения переведены на 23 языка и стали мировым бестселлером.

«В заброшенном замке было полно призраков, но Мортина их не боялась. Чего боятся? Ведь это все родня!» (Кантини [1], 2019, с. 26). «Мортина была девочка необычная. Хотя сама она не считала себя странной. Ну да, кожа у нее не розовая, как у всех девочек, а почти бела – с легким серовато-зеленым налетом. Да, глаза совсем круглые навыкате, и под ними – темные фиолетовые круги. Ну и что? Разве плохой цвет – фиолетовый? Вообще-то он теперь в моде… Жила Мортина в Заброшенном замке вместе с тетей Усоплой… Еще с ними жил верный друг Мортины – песик из породы левреток по кличке Понур (живой или мертвый – это трудно сказать)… Да! Но больше всего на свете Мортине хотелось играть с детьми из ближайшей деревни» (Кантини [2], 2019, с. 3, 5).

Когда уже не ребенку, а взрослому кажется, что жизнь остановилась или кружит на месте, человек не может вступить в любовные отношения, теряется чувственная достоверность происходящего, утрачивается смысл и происходит замирание перед неопределенностью стоит подумать, что возможно где-то в твоем заброшенном замке все еще шевелится, тихо дышит и хочет играть какая-то одинокая зомби-часть, отколотая от души. Травматичным является ранний опыт знакомства ребенка с потусторонним миром, когда его убежищем и хорошим местом становится кладбище или мертвая мать кормит малютку отравленным молоком:

«... Вот в самую полночь слышит она: кто-то отворил потихоньку двери и подошел к люльке; ребенок затих, как будто грудь сосет. На другую ночь и на третью опять то же. Стала она говорить про то мужику; он собрал своих сродственников и стал совет держать. Вот и придумали: не поспать одну ночь да подсмотреть: кто это ходит да ребенка кормит? С вечера улеглись все на полу, в головах у себя поставили зажженную свечу и покрыли ее глиняным горшком. В полночь отворилась в избу дверь, кто-то подошел к люльке — и ребенок затих. В это время один из сродственников вдруг открыл свечу — смотрят: покойная мать в том самом платье, в каком ее схоронили, стоит на коленях, наклонясь к люльке, и кормит ребенка мертвой грудью. Только осветилась изба — она тотчас поднялась, печально взглянула на своего малютку и тихо ушла, не говоря никому ни единого слова. Все, кто ее видел, превратились в камень, а малютку нашли мертвым» (Афанасьев, 2014, с. 88-89).

Тяжелые случаи, похожие на привязанность к мертвецу связаны с предшествующей смертью другого ребенка в раннем возрасте или прерванной беременностью. Эта причина вытесняется из сознания, становится семейной тайной, ей не придают должного внимания, а человек живет так, будто носит на себе мертвое тело умершего сиблинга.

В случаях, ставших почти обыденными мертвость обусловлена жизнью с мертвым, когда мы не можем похоронить человека и живем с ним, пытаясь оживить мертвое.

«… и хотя был я еще мал, но все же смог понять, что если мне кто-то очень доpог и он yже yмеp, то ничего не остается, как только самомy yмеpеть вслед за ним или каким-нибyдь обpазом веpнyть его из небытия. Я еще не дyмал тогда о том, что, если все люди yмиpают один за дpyгим - в этой беспpеpывной бесконечной цепи или очеpеди нет особенных, избpанных, котоpые имели бы дyховное пpаво безмеpно оплакивать yмеpших, - великая скоpбь по ним, таким обpазом, оказывается стpанным, ошибочным, чисто человеческим свойством, пpотивоpечащим пpиpоде вещей. Hо этой ошибке подвеpжены все сеpдца живyщих на земле людей, они кpовно, до безyмия пpивязываются к томy, что все pавно станет пpичиной скоpби и yтpаты... (Ким, 1984, с. 19).

Ностальгия, вина за совершенное и несовершенное, стыд, долги и незаконченные отношения привязывают нас к умершим и к мертвому. Оно помещается в закрытые от света и заполненные разлагающимся материалом воспоминаний лакуны души.

Здесь возникает ряд принципиальных вопросов. Твоя это мертвость или чужая, полученная в наследство? Что следует предпринять, похоронить или оживлять, отвязывать или лечить? Если это собственная часть, то она не является чем-то ужасным и ни в коем случае не похожа на труп, привязанный к живому телу. Эта часть ранена и может быть исцелена лишь слезами. Как говорит Ворон из известной сказки: «когда мертвый плачет - это признак того, что он находится на пути к выздоровлению» (Коллоди c. 31). Значительная часть психотерапий занимается сегодня оживлением мертвых частей и побуждает увидеть, перестать бояться и принять боль этой детской части. В этой на время ушедшей из мира живых и временно недоступной части может оказаться мощный и нереализованный потенциал жизни.

И все же гораздо чаще из-за страха перед болью и недостатка веры в возможность оживления психические защиты избавляются от него, изолируют, прячут и закапывают, но оно напоминает о себе в дневных и ночных видениях.

В фильмах ужасов самым ужасным является ребенок, который начинает вести себя как монстр. Такова установка эго - бояться и дистанцироваться от этой детской части, которая в свою очередь нуждается в принятии. Ей в этом постоянно отказывают и она как Дети леса из «Игры престолов» Джорджа Р. Мартина вынуждены расторгнуть договор с людьми и стать невидимыми пока нашествие Белых ходоков не принудит к воссоединению.

Страх мертвого рождается фантазией, что в мертвом еще остается что-то живое - мертвец может ожить, стать живым трупом и вести себя непредсказуемо. Так же и страх жизни происходит от присутствия мертвого в себе. Мертвое не хочет смотреть на живое, также как и живое на мертвое. Складывается впечатление, что противопоставление мертвого и живого принципиально непреодолимо. Мертвое, заражая живое умерщвляет его, а живое имея потенциал оживления стремится уничтожить мертвое.

Но если мы говорим о жизни и смерти, то тогда картина выглядит прямо наоборот, взаимодействие возможно, неизбежно и желательно. В символическом пространстве жизнь и смерть могут любоваться друг другом, два мира пронизаны невидимыми, но очень прочными связями, о которых напоминают сказки, мифы, родословные божеств, связи бессмертных богов со смертными, архетипические циклы смерти — возрождения с восприятием смерти как перехода. То же и в случае, когда речь идет о природе, в которой поддерживается жизнь благодаря множеству связей между живым и неживым состоянием.

В практических целях можно и нужно говорить о степенях наполненности смертью от легкого прикосновения к ней в виде усталости, которая проходит после сна, до привычного сожительства с ней и одержимости смертью.

При наличии зрелых защит и нормального иммунитета атаки смерти сопровождаются психологическим субфебрилитетом в виде хандры, периодов инертности, умеренной тревоги и не опасны для жизни. Такой психический эквивалент насморка и кашля напоминающий о присутствии вирусов смерти. При этом достаточно периода уединения и самоизоляции с верой, что карантин закончится.

Более мрачной представляется картина захваченности смертью. В состоянии, связанном с ранней травмой человек преждевременно знакомится с ее образами и они становятся частью его детского объектного мира. Что бы ни происходило в последующем человек будет чувствовать себя иным, живущим через силу, но при этом владеющим своей личной тайной посвященного в смерть.

Имея опыт небезопасной привязанности к матери, дефицита гуманности и живого теплого отклика ему будет постыдна и противна мысль о слабости и зависимости от кого-то в близких отношениях. Выстраивая фасад неуязвимости, он будет зависим от бессознательной веры в то, что спасение и рождение к новой жизни возможны лишь через смерть.

Д. Калшед в связи с такими случаями пишет про систему саморазрушения, «дьявольский фактор» (2001, с. 34) - архетипические защиты от повторения ранней травмы, превращающиеся в силы, направленные против жизни. Он связывает эти разрушительные защитные механизмы с темной стороной архаичной Самости, но и светлая сторона Самости способна к поглощению. Исчезновение в сиянии чистого света также смертельно для эго.

Если соединяясь с темной стороной Самости теряешь себя в низших формах жизни и материнских суррогатах материального мира, то соединение со светлой будет означать встречу с Ангелом смерти, накладывающего печать умиротворения на лица умерших, чья бессмертная душа вернулась домой. И то и другое несет смертельную угрозу для личности. Лишь драмы эго, влечение к жизни, поиск себя в предметном мире, деятельность и стремление к достижениям, объектные отношения, общность с другими людьми, земные фрустрации и страдания выглядят как единственный способ жить естественной жизнью.